[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

и трясся. Шнурок сидел рядом с Котом и, видимо, утешал его, тыкаясь мокрой мордой в локоть контрабандиста с настойчивостью, в которой было что-то трогательное и совершенно неуместное.

Двадцать метров. Десять.

Мы заскочили на платформу, тяжело дыша, мокрые, пропахшие палёным мясом и озоном. Дюк рухнул на колено, привалившись к ограждению. Фид согнулся, упёршись руками в бёдра. Джин стоял, как стоял всегда, ровно, собранно, и только частое дыхание выдавало, что сингапурец живой, а не механизм.

Сашка со всей мочи дёрнул за рычаг, чтобы поднять платформу вверх, но тот не поддавался.

А в проломе главных ворот ангара, за обугленной тушей «Тарана», туман рассеивался.

Я увидел это первым. Или Кира. Потому что её пистолет, направленный на ангар, замер, и палец, лежавший вдоль скобы, переместился на спуск. Медленно. Плавно. Как перемещается палец снайпера, когда в прицеле появляется цель.

Из пепельной мглы Мёртвой зоны, из рваного тумана, освещённого мигающими лампами ангара, выступила фигура.

Человек.

Высокий и неестественно худой, с длинными конечностями, непропорциональными, марионеточными. Остатки чёрного корпоративного плаща висели на нём, как висит тряпка на заборе, и под ними проступало бледное, мертвенно-белое тело, в котором каждый позвонок, каждое ребро читалось сквозь кожу, как читается арматура сквозь тонкий слой бетона. Лицо абсолютно белое, восковое, безэмоциональное. Глаза, чёрные провалы, в которых не было ни зрачка, ни радужки, ни белка, только тьма, густая, осязаемая, смотрящая.

В его позвоночник и основание черепа вросли толстые, пульсирующие кабели Улья, багровые, влажно блестящие. Они тянулись за ним по земле длинным живым шлейфом, и в местах, где кабели касались бетона, поверхность чернела, покрываясь мицелием на глазах, как покрывается инеем стекло на морозе.

Нулевой Оператор.

Пастырь.

Я видел его второй раз. Первый был на «Четвёрке», размытый силуэт в стелс-вертолёте, сбрасывающий Гризли с шасси. Тогда он казался далёким, абстрактным, персонажем чужой истории.

Сейчас он стоял в тридцати метрах от меня, и от его присутствия воздух в ангаре стал тяжелее. Физически тяжелее, как тяжелеет воздух перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Пастырь не достал оружие. Оно ему было не нужно. Он сделал шаг в ангар, переступив через обломок стальной створки, и протянул бледную руку к лежащей туше «Тарана». Длинные пальцы, серые, с чёрными венами, проступавшими под кожей, как корни под почвой, потянулись к обугленному затылку мёртвого ящера.

С кабелей Пастыря сорвалась искра. Багровая, яркая, живая. Она перескочила с его ладони на затылок мёртвого динозавра и исчезла в обугленной плоти.

Секунда тишины.

Потом чёрные нити мицелия хлынули из точки контакта, как хлещет кровь из перерезанной артерии. Тонкие, быстрые, они впивались в мёртвую плоть, проникали в сгоревшие мышцы, обвивали сломанные кости.

Биомасса разрасталась на глазах, затягивая обугленные участки свежей чёрной тканью, стягивая переломы, заменяя уничтоженную током нервную систему собственной сетью.

Я смотрел на это и понимал, что вижу невозможное. Мёртвое тело, в котором электричество выжгло всё живое до последней клетки, оживало. Грибница Улья заменяла нервы, мышцы, сухожилия, превращая тушу в оболочку, в панцирь, управляемый не мозгом, а мицелием. Гигантская мясная марионетка, в которой не осталось ничего от живого существа, кроме формы.

«Таран» издал звук. Синтетический, дребезжащий, вибрирующий хрип, исходивший не из гортани, а из грудной клетки, из сотен чёрных нитей, которые вибрировали на частоте, от которой по спине побежали мурашки.

Он начал подниматься.

Передние лапы, обвитые чёрной грибницей, впились когтями в сломанные решётки. Задние упёрлись в бетон. Огромное тело, обугленное, дымящееся, с трещинами в костяной броне, из которых сочилась чёрная жидкость, поднималось с пола, ломая обломки ворот, и каждое движение сопровождалось хрустом собственных костей, которые грибница использовала как каркас, не заботясь о том, что они сломаны.

Пастырь поднял пустые чёрные глаза.

Посмотрел на меня. Через тридцать метров ангара, через пар и дым, через мигающий свет умирающих ламп. Посмотрел прямо в визор «Трактора», и в этом взгляде, безэмоциональном, мёртвом, нечеловеческом, я прочитал ровно одно.

Терпение.

Ему было некуда торопиться. Он был частью планеты, и планета никуда не денется, и мы никуда не денемся, и бункер никуда не денется. Рано или поздно.

— ЖМИ!!! — заорал я, и голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал по ангару, ударившись о стены, потолок, о бронированную тушу воскрешённого ящера.

Я подскочил к Сашке, который не мог справиться в рубильком сам. Надавил. И тот поддался. Вместе мы рванули рубильник вниз.

Глава 20

Створки грузового лифта пошли навстречу друг другу с тяжёлым, скрежещущим стоном, от которого задрожали зубы и завибрировали стенки шахты.

Три метра зазора. Два. Полтора.

Удар пришёл снизу.

Платформа подпрыгнула, и я не устоял на мёртвой правой ноге, рухнув на колено. Кто-то из гражданских закричал. Створки, не успевшие сомкнуться, разошлись на полметра от вибрации, и в этот проём, в мигающий свет аварийных ламп ангара, вломилась морда.

Гигантская, обугленная, сшитая чёрными нитями грибницы, которые пульсировали на месте выгоревших мышц, как живая штопка на разорванном мешке. Верхняя челюсть, вся в трещинах и потёках чёрной жидкости, врезалась в смыкающиеся створки с такой силой, что металл прогнулся внутрь двумя горбами. Нижняя челюсть ударила в основание платформы, и я почувствовал, как решётчатый пол подо мной вспучился, выгибаясь вверх.

Бритвенные, обломанные, некоторые вывернутые из гнёзд и вросшие обратно под неправильным углом зубы клацнули в воздухе в сантиметрах от ботинок Сашки. Сын отшатнулся, споткнулся и упал на спину.

В лицо ударила вонь. Жжёная плоть, кислая гниль мицелия и что-то ещё, химическое, аммиачное, от чего глаза заслезились мгновенно, а горло перехватило спазмом.

Я схватил Сашку за шиворот комбинезона и рванул к себе, подальше от створок. Слишком лёгкий для взрослого мужика. Истощённый.

Створки продолжали давить. Ролики выли, моторы под потолком шахты гудели на запредельных оборотах, и стальные решётки медленно, неумолимо вжимались в обугленную морду ящера.

Тварь не чувствовала боли. Мёртвому больно не бывает. Грибница, управлявшая этой двенадцатитонной марионеткой, просто давала команды мышцам, мышцы сокращались, челюсти сжимались, и когти скрежетали по бетону внизу, и всё это не имело отношения к жизни, как не имеет отношения к жизни гидравлический пресс, которому задали программу.

Услышал лязг.

Створки сомкнулись на морде, сдавив её с двух сторон. Зубы заскрежетали по стали, оставляя белые борозды на решётках. Из трещин в костяной броне выдавилась чёрная жидкость, похожая на машинное масло, и потекла по створкам вниз, капая на платформу тяжёлыми, дымящимися каплями.

Рывок.

Платформа дёрнулась и поползла вверх. Промышленные лебёдки, рассчитанные на двадцать тонн горнодобывающего оборудования, не заметили